the Final Nights

Объявление


NEW! 30.12.14 Это наконец-то свершилось - встречайте новое оформление проекта! Для обсуждение дизайна была создана специальная тема, милости просим оставлять отзывы, сообщать о недочётах и отчитываться о качестве работы новой обёртки. Надеемся, вам понравилось!
07.07.14 Мы сдерживаем свои обещания, поэтому позвольте поздравить всех вас с началом первого масштабного сюжетного квеста. Внимательно прочтите это объявление прежде чем преступать к игре. Безопасной ночи!
08.03.14 И всё-таки мы переехали! С новосельем нас всех, дорогие друзья, устраивайтесь поудобнее и не забывайте переносить свои анкеты и посты. Обо всём подробнее вы сможете прочесть здесь. Ещё раз с новосельем! ♥
10.01.14Нам 1 год! В честь этого празднества мы объявляем безудержное веселье, беспредел и упрощенный прием всех персонажей. Не зевайте, и всех с праздником! ♥
05.01.14 Запоздало, но все же от всей души АМС проекта WoD: the Final Nights поздравляет вас, дорогие наши форумчане, с наступившим новым 2014-ым годом и близящимся Рождеством! Спасибо вам за то, что вы у нас есть.
01.12.13 Предновогоднее веселье начинается! На ролевой стартует "месяц супергероев". Участвуйте, будет весело! Обо всём подробнее здесь
19.07.13 Нам полгода, ребята! По этому (и не только) поводу на форуме открыт упрощённый приём.Подробнее здесь
23.05.13 Открыт набор Квей-Джин!
27.04.13 Прием вампиров возобновлён. Добрый вечер.
02.04.13 Открыт максимально упрощённый набор на оборотней! подробнее здесь. Набор вампиров всё ещё закрыт.
01.03.13 В связи с перенаселением прием вампиров временно закрывается. Однако прием по акциям остаётся открытым (акции №1,2,3,4 и 7). Хотим напомнить, что ролевая, всё же, по Миру Тьмы, а не только по VtM-B. Оборотни, люди и призраки нужны нам в не меньшей степени, чем вампиры. Просим проявить понимание.
19.02.13 Нашему форуму исполнился месяц! Спасибо вам, ребят, что вы с нами, отдельное спасибо тем, кто был с нами с самого начала ♥
17.02.13 В игру вводится новая раса: призраки. С подробной информацией можно ознакомиться в FAQе и в разделе Основная информация
10.02.13 Внимание! Поиск модераторов! подробнее...
07.02.13 Открыт прием заявок на лучший пост недели! подробнее...
04.02.13 Прием по упрощенному шаблону продлён до 10 февраля включительно! подробнее...
25.01.13 Настал ещё один торжественный момент: принятые игроки могут начинать игру! подробнее...
19.01.13 Итак, наконец, сей торжественный момент настал: ролевая функционирует, администрация готова к труду и обороне. Гости дорогие, не стойте у порога, проходите и чувствуйте себя как дома, в нашем царстве рады всем! Только сейчас и только для вас администрация не скупится на плюшки, преподнося их в подарочной упаковке. Подробнее обо всем хорошем читайте здесь. Спасибо за внимание, мы вас ждём!


crossOVER

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » the Final Nights » Завершённые отыгрыши » Die Engel fliegen nicht.


Die Engel fliegen nicht.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

      - участники;
Francisc Outerbridge, Vladislav Paskevich;
      - дата и место событий;
2019/04/09, 00:00- ~, безымянный высотный жилой дом (17 этажей ~ 150 метров), Даунтаун, ЛА;
      - дополнительно;
по-прежнему тепло, +18 градусов, ветрено, чем выше, тем сильнее дует;
собственно, крыша жилого дома, всюду сами собой разумеющиеся антенны, путанница проводов и редкий мусор.

      - описание;

Довольно вопросов. Вот я здесь - и я мёртв, мёртв, мёртв! Не знаю, почему я здесь. Был погружён когда-то не чёлн смерти - жалкий мертвец, которому там и место. (с)


Проза жизни - страх подгоняет к краю, когда уже нет больше надежды на спасение, и искупление видется лишь в самом смысле и неотвратимости Смерти. Нужно просто решиться, а не ждать кого-то, кто сможет оттянуть вожделенное мгновение на безымянный срок. А то можно и дождаться.
      - связь с другими эпизодами;
побег от действительности, приведший на крышу.

Отредактировано Francisc Outerbridge (2014-03-13 21:43:35)

0

2

Первый признак начинающегося познания – желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, другая – недостижимой. Больше не стыдно, что хочется умереть; вот и просишь поменять старую, ненавидимую камеру на новую, которую ещё только научишься ненавидеть. Сказываются при этом и остатки веры – в то, что во время этого перемещения по пути случайно встретится Господь и, взглянув на узника, скажет: «Этого больше не запирайте. Его я возьму к себе». Эдакая тюрьма его бы устроила. К тому же, ещё при смертном своём существовании, у него было чувство, что он преграждает себе путь тем, что живёт. Но эта преграда и доказывала ему, что он жив. Понятие само по себе абсурдное и прямо противоречащее всему тому, что должно по-сути своей происходить в мире видимом, материальном, мире достаточной сознательности и знаний обязанностей во всём. Но здесь же, здесь и сейчас же ему приходилось чувствовать себя узником на этой земле, преступником приговорённым к чему-то, но до сих пор не знающим своего приговора. Единственное, что он осознавал полностью, так это собственные прегрешения, искупление которых видел лишь в одном – смерти. Окончательной и совершенно не желающей Господа на пути своём, в вечности, в забвении и тишине. В том, в чём не единожды было отказано ему, может быть, к его же благополучию и счастью, возможно, что так то и задумано было где-то свыше, и он не смел того опровергать – сам факт его существования поныне неопровержим. Но ни одно утешение не могло бы его сейчас утешить, потому что это лишь утешение, лёгкое, навевающее головную боль утешение перед грубым фактом узничества. В силе его нет ничего примечательного, а от того оно и отвергнуто было раз за разом, и в данную же секунду, предложи ему хоть кто-нибудь подобный выход, он бы отказался. Он бы мог осудить себя за малодушие, раскаяться в самой мысли, переросшей в принимаемое им решение, но не теперь. Пути назад просто не было – позади него лишь страх, и он толкал его в спину, заставлял в паническом ужасе колесить по городу, натыкаясь на преграды и стараясь их уничтожить. Попадались ему и люди, на которых он без раздумий набрасывался и мгновенно же умерщвлял, пытаясь победить тем самым свой же собственный страх, ибо в каждом новом возникшем перед ним живом существе он видел лишь врага, желающего тому ещё больших страданий, нежели тех, что безустанно терзали его душу. И не чувствуй он вины за все отобранные им жизни, он бы не позволил своему ужасу загнать себя на крышу и с почти осязаемым ехидством удерживать на краю пропасти, покачивая его то в сторону надёжной опоры-земли, то навстречу бьющему в лицо воздуху. От расплаты до вечности был один шаг, но, кажется, он и без того сделал не раз и немало подобных шагов в неизвестность, и все они завершались самым жесточайшим образом – Смерть отвергала его, она постоянно смеялась над его потугами покончить с этим раз и навсегда, а Жизнь поступала, как неумелая мать, желающая окружить своё чадо заботую и лаской, но в результате случайно придушившая его же в объятиях. Так он и существовал, тенью среди теней, обретших плоть и не знающих, куда им идти в минуты полнейшего затмения, мрака, в котором невозможно разглядеть даже собственных рук, поднесённых глазах, потому что сам ты и есть этот мрак, и в тебе нет ничего, кроме вечной ночи. Его вера в искупление – как нож гильотины: так же тяжела, так же легка. Почему же его страх с ним не согласен, от чего он тянет его назад, когда только что подгонял скорее обрести покой?
Смерть стояла перед глазами Франциска примерно так же, как и картинка с изображением битвы Александра на стене в школьном классе. Его задача же состояла в том, чтобы своими делами в этой ещё теплящейся в нём жизни затемнить или же полностью стереть эту картинку. Может быть он и задумался бы над этим раньше, когда ещё не утратил способность к рациональному мышлению, сейчас же он испытывал благодатное равнодушие ко всему, что окружало его, но и одновременно недоумевал над неведомой ему силой, которая до сих пор сдерживала его на месте. Ему удалось проделать нелёгкий путь, добежать до самого края, даже перебраться через ограждение, но тут перед его же лицом возникла невидимая преграда, упёршаяся обеими руками в его грудь и заставившая помедлить ещё немного, поразмыслить над тем, что будет не «сейчас», а «потом». Ведь он так редко это делал – заглядывал в будущее. В его крови ещё не стихла прежняя буря, отдающаяся расцветшими по белой рубахе алыми пятнами, и в воздухе стоял запах отчаяния, но он не чувствовал его, ведь вампирам не нужно дышать, чтобы жить; он был в смятении и до сих пор не осознавал, что никто более не преграждает ему пути навстречу собственной кончине. Это он сам не хотел дальше идти, он нашёл ту самую точку опоры, которая с простотой отдавалась осознанием, что она не занимает большего места, чем подошвы его туфель. С коротким вздохом Франц откинулся спиной на перилла и запрокинул голову к ночному небу, не без подозрений вглядываясь в его почти досягаемые глубины. Оно не причинит ему вреда, равно как и всё вокруг – у этих вещей нет души, а, значит, на злодеяния они не способны. Разумеется, здесь его никто не достанет, даже тот страх, живущий в нём и нёсшийся по пятам одновременно; сюда не придёт даже та, что спровоцировала его на чудовищные вещи, а если явится, то ему ничего не стоит оставить свою точку опоры и шагнуть вниз. Это совершенно несложно, к тому времени к нему уже вернулся рассудок и он вновь обрёл способность рассуждать здраво, потому как в конце его не ожидает ничего. Может, боль на мгновение заставит его утратить сознание, а потом всё начнётся сначала. Да и по определению ему совершенно не везло с крышами, он даже попытался подсчитать сколько раз ему всё-таки удавалось сорваться и собрать вокруг своего изломанного тела толпы зевак на тротуаре, вышло всего около трёх, да и то один из них  был до безобразия циничен – неудачное падение прямиком на крышу чьего-то ужасно дорогого автомобиля. Все вокруг сетовали не на его смерть, а на то, что машина оказалась изуродованной потерявшим рассудок человеком. После такого случая Франциск окончательно разуверился в людях и перестал думать о них, как о равных; подобные откровения никогда не бывают приятными и всегда влекут за собой негативные выводы. К тому же, его нынешнее положение оказывалось отчасти даже выгодным. Моменты абсолютной гармонии столь редки, что выкроить их из общего полотна мирской суеты, даже если та размерена и монотонна, оказывается непросто. Сейчас же самым разумным для него оставалось столь привычное его окончательно умиротворившейся душе созерцание, поэтому он предпринял попытку ненадолго, но слиться с городом, набрав полные лёгкие его сумбурного аромата и начиная вычленять с закрытыми глазами отдельные запахи, тут же давая им мысленно названия. Прежде всего им ощутился уже знакомый запах крови, исходящий от него самого, позже в него как-то ненавязчиво влился поток пыльной крыши, разлагающихся трупов грызунов, почти неуловимое дыхание сырой земли под его ногами, но остающейся далеко внизу, примеси океанического воздуха и совершенно обыденный запах проезжающих внизу автомобилей, но даже этого ему оказалось мало и тут же все ощущения предались тщательному анализу, как на уроке арифметики, он разбирал их подобно уравнению и находил занятие чрезвычайно увлекательным. Вот только после того, как он доберётся до самого конечного результата, когда познает суть городского аромата, тогда он развернётся и покинет опасный край, созданный не столь для роковых ошибок, сколь для созидания и самоудовлетворения совершенными мелочами, которыми полон весь окружающий мир. Тогда у него будет выполненная задача, и он со спокойной душой сможет очутиться дома, чтобы встречать очередной рассвет в надёжном убежище и с благодатной гармонией в душе.

+1

3

Владислав неторопливым шагом возвращался к себе. Хотелось провести эту ночь в раздумьях, а не в бесконечных обходах и внеплановых проверках – вскоре должен был быть прием в Элизиуме, на котором он должен был выглядеть не как затравленный стаей гончих волк, а как равный среди равных. Не должна была подвести ни одна деталь, ни одна фраза, иначе грош цена всем титаническим усилиям, что он приложил для восстановления собственной репутации и положения в обществе. Он уже не был бедным родственником, а солидным представителем одной из самых преуспевающих транснациональных компаний Лос-Анжелеса. Вопрос о пересмотре его дела был почти решенным – еще каких-то полгода, и тогда любой, кто заикнулся бы о его неблаговидном прошлом, рискнул впасть в немилость к самому Князю.
В кабинете было, как всегда, темно – лишь монитор освещал пространство вокруг призрачно-синим светом. Он любил полумрак, и редко включал лампы – сначала из-за экономии, чтобы не перегружать систему, потом в силу привычки. Усевшись в кресло и запустив окно поиска, он стал подбирать себе подходящий облик для приема.
Внезапно в кармане завибрировал смартфон.
Не отвлекаясь от поиска в Интернете оптимального сочетания галстука и костюма, а, возможно, и смокинга с бабочкой, он поднял трубку касанием сенсорного экрана.
«Матиаш. Главное, чтобы дома все было в порядке», - подумал он, вслух произнеся:
- Доброй ночи. Я слушаю тебя, мой друг.
- Не совсем доброй, сэр. У нас проблемы.
- Что случилось?
- Похоже, кто-то решил поставить под угрозу... Вы знаете что. Только что мне позвонил мой знакомый из полиции. Тот самый.
- Продолжай.
- Сегодня в Даунтауне, в северо-восточной его части, было обнаружено три свежих трупа. С отметинами. Вы меня поняли. Он меня спрашивал, не могут ли это быть те же, кто терроризировал наш завод три года назад.     
«Только этого не хватало, f…!!!» - чуть было не выругался на замысловатой смеси румынского и английского Владислав, попутно спешно выключая компьютер и одевая пиджак.
- Друг, прошу, отправляйся к нему и все узнай. Не по телефону. Потом перезвони мне, куда точно следует подъехать. Я попробую с этим разобраться.
Планы с поездкой по дорогим магазинам в центре города, которые работали круглосуточно, и спокойной ночи в кругу друзей разрушились, как карточный домик. Быстро достав из сейфа пистолет и пачку денежных банкнот, спрятав оружие в кобуре под одеждой и рассовав деньги по карманам, он почти бегом спустился по лестнице к проходной. Вызвав начальника смены, он кратко и четко разъяснил ему, что делать в свое отсутствие, и лишь после этого направился к стоянке автомобилей.
Спустя несколько минут его черный «Лексус», негромко урча мотором, выехал со стоянки в темноту ночных улиц. Владислав, ведя машину, пытался просчитать, как же лучше стереть следы преступления – дабы не раскрывать Маскарад. Было ли это дело рук саббатита, или обезумевшего камарильца, или анарха и даже каитиффа, неважно. Главное, они снова дали себя обнаружить людям, а это грозило тотальными зачистками, и он это прекрасно понимал. Одно дело, когда полиция обнаруживала небольшое логово молодых саббатитов, и Владислав со своими людьми помогал его уничтожить, не раскрывая своей сути. Другое дело – неясная угроза. Нужно было все разведать и понять, кто же решился на такое преступление, причем, по всей видимости, совершенно не заметая следов, иначе полиция не обнаружила бы столько трупов со следами от клыков. Иногда все дело можно было решить взяткой, дабы не давать делу хода, до поры до времени, пока не удавалось своими силами ликвидировать угрозу – иногда это не работало, попадались очень принципиальные люди. Тогда в ход шло Доминирование. Нужно было смотреть по ситуации.
Расположение того полицейского участка он помнил смутно, только направление, в котором нужно ехать.
Снова раздался звонок его гуля:
- Сэр, я Вас вижу. Вам нужно прямо проехать еще мимо двух домов после поворота налево у светофора. Я буду ждать у входа.   
Через пару минут он уже негромко разговаривал на румынском с Матиашем неподалеку от полицейского участка.
- Больше не было трупов?
- Кажется, нашли еще один, в подворотне. Итого два молодых человека, одна женщина и один бездомный. Что примечательно. Ни у одного из убитых не украдены ни деньги, ни ценности – у женщины не тронули ни серьги, ни цепочку, у молодых людей на месте их бумажники и права.
- Понятно. Во всех трупах почти отсутствует кровь. Верно?
- Да, все так. Один укус в шею – кусал явно один и тот же вампир. Одинаковое расположение следов.
- Эти люди просто попались ему на пути, и он их убил… - задумчиво произнес Владислав. – Видимо, вампир был одержим Жаждой или впал в безумие. Иначе бы ограбил убитых. Там работают все те же люди?
- Не совсем. Часть работников поменялась. Вы хотите дать им денег, чтобы они замолчали?
- Ты догадлив. Если не возьмут – придется стереть им память, изменить характер ран на трупах и найти кого-то на роль маньяка. Как думаешь, что лучше? 
- В прошлый раз Вы убедительно сыграли роль работника ФБР.
- Можно и так, - кивнул Паскевич. -  Главное, увезти трупы без лишнего шума, чтобы не перепроверили по базе несуществующее удостоверение и чтобы не пересмотрели записи с камер. Хммм…Впрочем, этого можно избежать.
Хоть ему и не требовалось дышать, Владислав по привычке шумно вдохнул и выдохнул:
- Помоги нам Каин. Приступим.
Через полчаса тщательной работы полицейские были абсолютно уверены, что к ним приехал сотрудник ФБР, и в целях сохранения национальной безопасности и предотвращения паники среди населения изъял все материалы по совсем недавно заведенным делам. Причем камеры наблюдения были также тщательно почищены от всего, что могло бы послужить доказательством произошедших убийств. Никто не мог вспомнить номера удостоверения работника ФБР, хотя многие были уверены, что держали его в руках и перепроверяли по базе. Владислав старался держаться спокойно, деловито и уверенно, будто каждую ночь только и занимался тем, что изымал обескровленные трупы из полицейских участков. Благо, багажник его машины был весьма вместителен, а полисмены охотно избавились от странных тел и материалов по убийствам, передав их Матиашу. 
В дальнейшем Владислав планировал действительно передать все это доверенным лицам из ФБР, которые подчинялись Князю – разумеется, с его на то согласия. Пусть придумают правдоподобную версию о маньяке, мутанте или ритуальных убийствах. Но для этого нужно было привести к нему нарушителя спокойствия. Как вариант, принести его голову.
На Доминирование и сокрытие улик пришлось потратить немало витэ – но самое опасное предстояло впереди. Он должен был найти этого вампира.
Судя по расположению трупов, убийца спрятался в одном из безымянных многоэтажных домов. Разделившись с Матиашем, они оба занялись осмотром зданий. И вскоре остался один объект. Семнадцатиэтажка в центре квадрата поисков подходила весьма неплохо.
Чем ближе Владислав подходил к этой семнадцатиэтажке, тем больше он испытывал непонятное смятение чувств. Страх вкупе с азартом охоты? Похоже на то. 
Вампир, в душе которого одержал верх Зверь, был бы весьма опасным противником. Да, Владислав, конечно, владел и Доминированием, и Присутствием, но прекрасно осознавал, что далеко не всесилен. Впрочем, он должен был обезопасить людей от этого вампира.
Часы пробили полночь. Он набрал специальный код на домофоне и поднялся на лифте на самый верхний этаж. После осмотра верха было бы проще спускаться вниз, ища на этажах здания опасного хищника. Как он и ожидал, дверь на крышу была открыта.
Достав из кобуры пистолет, и переложив его в карман, он, стараясь внимательно смотреть по сторонам, вышел на крышу. Под ногами, будто змеи, путались сотни проводов, будто диковинные растения, высились десятки «тарелок» и антенн. Стараясь двигаться практически бесшумно, он осторожно ступил на мягкое темное покрытие.
На фоне ночного неба резко вырисовывался одинокий силуэт.   
«Он», – промелькнуло в голове.
Но незнакомец не вел себя так, будто был абсолютно безумен. Он не пытался забиться в угол, зарычать или броситься на Владислава. Возможно, это была всего лишь уловка, или…
Или этот вампир хотел свести счеты с не-жизнью, осознав, что натворил?
Незнакомец стоял спиной к перилам и смотрел в небо.
На его белой рубашке расплывались кровавые пятна.
А на его лице, освещаемом одиноким фонарем, читалась такая тоска и нежелание жить, смешанное с тщетным поиском чего-то прекрасного и гармоничного, что Владислав сразу понял – перед ним действительно тот самый вампир, которого он ищет.
Нет, действовать Дисциплинами он не хотел. Сначала следовало заговорить с ним, не прибегая к божественной силе Каина.
Сделав еще пару шагов – уже не таясь от незнакомого вампира, поскольку это было бессмысленно, он произнес:
- Такая чудесная полночь…совсем не создана для того, чтобы видеть смерть.
Внезапный порыв ветра слегка поднял полы его пиджака и растрепал черные волосы.
Все так же глядя на незнакомого ему вампира, он мягко продолжил:
- Она создана для иного. Для радости. Созерцания великолепия Вечности. Для гармонии, а не для хаоса, боли, зла и разрушения.
Нет, Владислав не умел силой, сокрытой в его крови, успокаивать Зверя в душах других Сородичей – хотя знал, что дети клана Вентру способны на это. И знал, что и у него есть для этого некие предпосылки – усмирять зло, горечь и гнев в чужих сердцах. Равно как и управлять помыслами и действиями других, не прибегая к сверхъестественным силам.
Он не раз останавливал на краю гибели тех, кто убегал от этой жизни – просто так, не прося ничего взамен. Иногда с ним оставались, иногда – уходили. Но ему было неважно, благодарят его или забывают. Он просто протягивал свою руку, потому что считал это правильным. Как считал правильным жить по совести и помогать всем, кто нуждается в помощи
Да, может быть, это просто саббатит, прикинувшийся несчастным каитиффом, или каитифф, или анарх,  который пошлет его куда подальше. Да, возможно, на него сейчас нападут. Но если он не попытается понять, кто же перед ним, не попытается спасти – это будет неправильно.
Сейчас Владислав старался подобрать именно те слова, которые бы отрезвили незнакомого вампира, заставили бы отойти от края обрыва. Заставили бы перестать замыкаться в своих страданиях, попытаться услышать или увидеть кого-то кроме себя. 
Даже последствия жестокого припадка безумия, в ходе которого пострадали невинные, можно загладить благими делами. Утраченную Человечность можно вернуть, а зло - искупить.
Князь наверняка не приговорит его к немедленному и бессрочному торпору, он будет милосерднее. Главное – поверить в то, что выход есть. Даже отрицание не-жизни можно превратить в иное – желание следовать вперед и вверх, дав цель, ради которой стоило оставаться на этом свете.
Нужно, определенно нужно найти ключ, идя вслепую, полагаясь лишь на то, что видят глаза – но не сердце.
- Как Вы думаете?

0

4

Свободно повелевать миром, не повинуясь его законам. Предписывать закон. Счастье быть послушным этому закону. Однако невозможно предписать миру такой закон, при котором всё оставалось бы по-прежнему и лишь новый законодатель был бы свободен. Это был бы не закон, а произвол, смута, самоосуждение. Шаткая надежда, шаткая вера. Чувство полнейшей беспомощности. Что связывает его с этими крепко осевшими, говорящими, остроглазыми телами теснее, чем с какой-нибудь вещью, скажем, ручкой для письма в его руке? Уж не то ли, что он их породы? Но он не их породы, потому-то он и задался таким вопросом. Эта чёткая отграниченность человеческого тела поистине ужасна. Странная, непостижимая сила предотвращает гибель, молча направляет. Сам собой напрашивается абсурдный вывод: «Что касается меня, я давно бы погиб».
- Что касается меня, - Франциск обратился к себе самому, совершенно позабыв о том, что дарило ему успокоение минутами назад. Кажется, не всё было слишком просто, и прежнее состояние ни в какую не желало отпускать его окончательно; от того и ширилась в нём неприязнь ко всему, что его окружало, вызывая некую гордость за собственное «я». Здесь, на потрясающей высоте многое утрачивало своё бывшее значение, а сердце не сжималось от страха или же подобных ему чувств – всё осталось позади, за той самой чертой, что он пересёк, дабы оказаться здесь. Возможно, это можно было назвать болезненным всплеском нерастраченных эмоций, как последствия колоссального стресса, но он сам так не считал. Признаться, ему было всё равно на всех, кроме себя. Только здесь и сейчас его страдание – это истинное страдание, которое в конечном итоге обернётся привычным блаженством. Может, он бы и спрыгнул, чтобы испытать себя ещё раз, проверить собственные пределы, но уже не из-за боли и страха, а просто из любопытства. Человек навсегда был лишён крыльев, и все его попытки выучиться летать заканчиваются изломанными костями далеко внизу. Бесконечно хмурый день, поедающий целые годы, годами длящееся бесцельное стояние на крышах безымянных домов. Хорошо было бы попеременно в отчаянии бродить по городу, а потом отыскать своё успокоение на диване. У него вызывали удивление почти беспрерывно тянущиеся бесцветные, бессмысленные облака. «Тебя ждёт великое посмертие!» Хорошо сказано, только вот жизнь никогда не кончится.
Франц медленно затянулся невесть откуда появившейся в его руках сигаретой, выпустил дым в тёплый воздух и зажмурился, предпринимая последнюю попытку слиться с городом так, как хотелось ему, а не тем, кто незримо, но следил за ним – он ощущал это кожей. Подобная длительность чьего-то присутствия начинала его раздражать, но он наивно сослался на свою незыблемость в этом опасном положении; в любом случае ему всегда есть куда бежать, а тем другим совсем некуда. От того он так и безразлично обернулся на незваного гостя, помешавшего ему в который раз разобрать, чем же пахнет воздух на такой высоте. Разумнее было пропустить высокопарные рассуждения и вернуться к начатому, но гость был настойчив, из-за чего раздражение его только усилилось, уступая место язвительности и натуральнейшему бахвальству. Вежливости ради стоило сказать в ответ хотя бы пару слов, чтобы его оставили в покое, просто отставили и ушли по своим делам. Вовсе необязательно дознаваться у всякого человека о том, что у него на душе, когда ему ужасно хочется запереть её навсегда и никому больше её не демонстрировать.
- Прошу прощения, сэр. Вы ко мне обращаетесь?
Он как можно вежливее улыбнулся и встал к своему собеседнику лицом, принимаясь не совсем тактично и придирчиво того рассматривать. Внешний вид этого мужчины был ему априори неприятен – слишком некстати данная фигура появилась на его шахматной доске. Нельзя было сказать с полной уверенностью то, что он выглядел непривлекательно, попросту у Франциска не было никакого желания оценивать подобные сюрпризы по достоинству. Его не звали же сюда, верно? Его здесь никто не ждал. При подобном раскладе стоит подобрать свои полощащиеся на ветру волосы в хвост, запахнуть пальто, развернуться и уйти.
- Хочу предупредить Вас сразу, сэр, что ежели Вы вознамеритесь сделать хотя бы один шаг по направлению ко мне, я спрыгну.
Лишь поднося руку к лицу для очередной затяжки, он ощутил, сколь безнадёжно у него дрожат пальцы, а всё состояние указывало на его нестабильность. Твёрд снаружи, но холоден внутри. Когда тебе в душу вонзается меч, твоя задача: смотреть спокойно, не кровоточить, принимать холод меча с холодностью камня. И благодаря этому удару стать после него неуязвимым. Глухая обида, печаль, нервы – то, что остаётся в нём настоящего, и мешается с глупостью стоящего перед ним человека. Невозможно понять, что у того на уме и что именно ему от него надо, наглухо закрытые ставни с обеих сторон, стучаться в них заведомо бесполезно. Может быть, знание дьявольского, но не вера в него - так как большей дьявольщины, чем здесь, нет нигде. Он медленно, но часто заморгал, как делал всегда в минуты душевного смятения и запоздало для подтверждения своих слов отпустил единственную удерживающую его равновесие руку. Природные навыки оставаться непоколебимым даже в подобных ситуаций не дали ему обречённо покачнуться и улететь спиной вниз, ноги надёжно удерживали его, а спина всё ещё напрягалась в горделивой осанке прилежного и знающего все хорошие манеры студента. Стоит ли спросить, как и зачем?
- Назовите хотя бы своё имя, сэр, - он растянул свои губы в змеиной полуулыбке, такой, которую имеет дерзость изображать человек в себе уверенный, знающий, что лишь он один подвластен контролировать весьма опасное предприятие; так улыбается преступник, знающий, что всё равно скроется и его никто боле не разыщет. – А то Вы взялись обсуждать самое интимное, что есть у нас в нашем существовании, так и не представившись. Вас не учили правилам хорошего тона? Нет, не сознавайтесь. Это откровение может меня глубоко оскорбить, лучше промолчите.
Демонстративно дёрнув бровью, как бы то подтверждая своё ожидание ответа, Франциск затянулся горечью в последний раз и равнодушно отправил окурок вниз, туда, куда, возможно, отправится и он сам. Дабы занять себя чем-нибудь полезным, он принялся обхаживать себя, осторожно приводя в порядок одежду, проверяя наличие взятых с собою вещей, всякий раз расслабленно вздыхая, когда обнаруживал искомое; в конечном итоге он вновь выпрямился, продолжая глядеть не без вызова на своего нелицеприятного собеседника. Вокруг да около. Осторожно крадучись, робко надеясь, кружит ответ вокруг вопроса, с отчаянием всматривается в его неприступное лицо, следует за ним по пятам и по самым бессмысленным, то есть вроде бы уводящим в сторону тропам. Ему просто приятно, что всё так сложилось.
- Вы ничего не знаете о вечности. В радости и гармонии Вы тоже не разбираетесь. Смешно Вы изготовились для этого мира. Сколько Вам лет? Сто? Может быть около двух сотен? Наверняка все вокруг удивлены, как Вы легко продвигаетесь в вечности. Немудрено, ведь не стоит прикладывать усилий, когда оголтело скатываешься вниз.
Слова, произносимые им, звучали достаточно крепко. Крепко, как рука сжимает камень. А сжимает его так лишь для того, чтобы подальше его зашвырнуть. Однако и в такую даль есть свой путь. Скучно, поразительно скучно и тоскливо осознавать то, что ты заранее знаешь, чем закончится подобная беседа. Пускай он уходит, ему до сих пор здесь не рады.

0

5

Владислав спокойно перенес пристальное разглядывание своей персоны. Нередко решившие свести счеты с жизнью были куда более грубы к нему – но это не означало, что им не следовало давать второй шанс. Он даже отвел взгляд в сторону, дабы не смущать этим своего собеседника. Если смотреть Зверю в глаза – он может воспринять это как вызов.
- Да, я обращаюсь к Вам. Более не к кому, - негромко произнес он с едва заметной снисходительно-доброй улыбкой. Незнакомец казался ему слегка неуравновешенным даже в своей человеческой ипостаси – впрочем, немудрено, судя по его поведению. Зверь одерживает верх лишь тогда, когда Человек слаб духом, или не знает, куда применить свою силу, когда не имеет внутреннего покоя и уверенности. Жаль, что Владислав не мог видеть то, что творилось в душах других – лишь смутно угадывать по неким косвенным признакам, верны или не верны его догадки.
- Хочу предупредить Вас сразу, сэр, что ежели Вы вознамеритесь сделать хотя бы один шаг по направлению ко мне, я спрыгну, - произнес незнакомый вампир, на что Владислав никоим образом не ответил. Потому что Паскевич уловил в чужом голосе нотки, не свойственные тем самоубийцам, которые все же доводят свое дело до конца. Нет, он и в мыслях не имел бросаться на него, обездвиживать и тащить прочь от губительного края обрыва. Во-первых, это было бы бесполезно, во-вторых – глупо. Скорее, в голосе другого вампира звучал некий странный посыл к тому, чтобы на него обратили внимание, а не шли прочь. Обратить внимание и помочь – конечно, Владислав для этого и пришел сюда. Возможно, он заблуждался в своих выводах, для этого нужно было дождаться следующей его реакции. И Владислав с интересом продолжал наблюдать за ним, так, как наблюдают старшие товарищи за настигнутым врасплох неонатом, который силится доказать, что не преступал воли и приказа Сира. 
- Назовите свое имя, сэр. А то Вы взялись обсуждать самое интимное, что есть у нас в нашем существовании, так и не представившись. Вас не учили правилам хорошего тона? Нет, не сознавайтесь. Это откровение может меня глубоко оскорбить, лучше промолчите.
Незнакомец держался с вызовом, будто он превосходно контролировал ситуацию – но что-то подсказывало, что подобное подчеркивание собственного статуса есть лишь неуверенность в себе и в грядущем миге. Нет, он не хотел лишать его этой иллюзии, пусть будет уверен, что он ведет, а ему – подчиняются. Так всем будет спокойнее.
- Вы можете называть меня Владиславом, сударь, и представиться, когда сами того пожелаете, - уклончиво ответил Паскевич, продолжая держаться с неизменной беспристрастностью, дабы не выдать свое снисходительное отношение к собеседнику. Это было бы неуважительно. «Скорее всего, молод, судя по слогу и манерам – Тореадор или Тореадор-Отступник, раз с такой легкостью убивает людей и пытается отстраниться от них как от вида и братьев своих».
В движениях незнакомца стала прослеживаться какая-то робость, осторожность, он ходил вокруг возвышавшегося над ним Владислава, как будто в его маленький хрупкий мир кто-то водрузил колонну, массивную дорическую колонну, причем в самом центре. Столп, призванный дабы подпирать хрустальный небосвод. И этот незнакомец решительно не знал, что с этим столпом делать, лишь ходил вокруг него и изучал чужеродный объект, желая, чтобы тот убрался поскорей – и в том же время, чтобы он оставался. Почему-то такое его поведение вызвало у Владислава едва заметную улыбку от чувства умиления.
- Вы ничего не знаете о Вечности. В радости и гармонии Вы тоже не разбираетесь.
«Конечно. Никто о Вечности целиком ничего не знает, кроме Бога. Мы можем лишь созерцать ее великолепие и прикасаться к ней – самым краем своего сознания. Однако почему я более счастлив – если не разбираюсь в счастье, нежели Вы, сын Каина, такой же, что и я? Однако почему в душе моей царит больший покой, нежели в Вашей душе? Нет, друг мой, Вы сами себе противоречите. Впрочем, я дам Вам пару минут пребывать в своих заблуждениях, дабы Вы, осознав их, сами выбрали истинную дорогу, и я ни к чему бы, ни принуждал Вас».
- Сколько Вам лет? Сто? Может быть около двух сотен? Наверняка все вокруг удивлены, как легко Вы продвигаетесь в Вечности. Немудрено, ведь не стоит прикладывать усилий, когда оголтело скатываешься вниз.
И Владислав заговорил:
- Я бы предложил Вам присесть, и сам бы присел, но, увы – некуда. Крыша не самое подходящее место, чтобы сидеть на ней двум бессмертным. Поверьте, неважно, сколько мне лет. Если назвать цифру «тридцать два», это будет верно. Это возраст моей души. Если назвать цифру «сто семьдесят пять», это тоже будет верно, потому что столько лет я живу в этом мире. Если назвать цифру «сорок», и это будет верно – так говорят мои нынешние метрики, и мне нет проку - разубеждать в этом людей. Возраст и время это относительная вещь. Можно прожить тысячу лет, уснуть в земле – и проснуться молодым, забыв о прошлом начисто.
Поверьте мне, мой путь далеко не прост. Впрочем…Я не зря говорил про относительность. Вы уверены, что я скатываюсь вниз. Хорошо, пусть это будет для Вас так. Вы пришли сюда, чтобы взлететь над этим городом, освободиться от груза смертей и нелепостей, оставить позади все тяготы и невзгоды, но я Вам помешал, и сейчас мешаю.
Вы ждете, когда же я уйду -  но я не ухожу. И Вы пытаетесь найти ответ на вопрос, хотя он почти у Вас в руках. Знаете, случайности не случайны.

Его голос был удивительно мягок, и даже добр, эта доброта лучилась вокруг этой внешне мрачной фигуры. Таким тоном, каким говорил он сейчас, обычно рассказывают истории или притчи. Ни малейшего недовольства, ни оскорбления – хотя будь он на сто лет моложе, возможно, и оскорбился бы – как это так, лучшие намерения превращают в назойливость? Но – нет, сейчас он был другим. Зрелым Сородичем. 
Если погладить Зверя – но не по холке, а по плечу, или по боку скуластой морды, он, как правило, впадает в смущение – мол, что это со мной делают, я же злобный хищник?
Именно на этом смущении можно сыграть, если знать, как и что применить.
- Вы до сих пор не замечаете никакой закономерности? Ни в том, как начался наш разговор, ни в его продолжении? 

0

6

Сегодня он совершил три дерзости – по отношению к Роксанне и по отношению к самому себе; так их только две, но они мучили сродни тупой и разрывающей головной  боли в висках. Они бы были дерзостью со стороны любого человека, тем более с его. Третья же оставалась довольно отдалённой, но от того и вероятной, из-за чего внутреннее его беспокойство только крепло. В конце концов, его поведение было направлено исключительно ради создания отталкивающего впечатления, но никак не для того, чтобы его утомляли длительными снисходительными беседами. От досады всем этим вызванной он утвердил в себе желание на последнюю дерзость, старательно скрывая в себе эту решительность под гордым и несколько отчуждённым созерцанием бесполезного оратора по ту сторону ограждения крыши. Итак, Франц вышел из себя, не столь явно, что можно было прочесть по его лицу, но внутренне, где сражался с собственной назревшей дерзостью в воздухе и тумане, а от того и оставался незамеченным. Возможно, то можно было расценить, как истинное проявление его характера, или же саму природу нераскрытого потенциала, но проступки оставались проступками даже если находили себе убедительное оправдание. Почему же он вышел из себя? Теперь он, правда, говорит себе: смотри, мир позволяет тебе бить его, все мнимые жертвы оставались спокойными, последняя из трёх даже проявила снисхождение. Однако это ровным счётом ничего не значило. Он не смог ничего достичь, выходя из себя, но что ещё он потерял бы, оставаясь в очередном очерченным им же круге? Уж лучше позволить себя избивать в этом круге, чем самому избивать вне его, но, чёрт возьми, где этот круг?! Некоторое время он видел его нарисованным подле себя на полу, теперь же он лишь витал вокруг него, да и не витал вовсе.
Жалость берёт. Не по отношению к себе, замеревшему подле опасного края и готового в любую секунду оступиться и сорваться вниз, жалость же по отношению к человеку, что пытался добиться от Франца каких-то ответов на сумрачно заданные вопросы. Виной тому была нестабильность его нынешнего состояния или же живой эгоизм и некая высокомерность, порождаемая выгодностью своего положения – неизвестно. Но жалость жила в нём, и не давала повода отвечать иначе. Раздосадовано вздохнув и воззрившись непонимающим, - в действительности же он не знал, какие именно цели преследует этот человек и чего добивается, - взглядом на мужчину, он сдвинулся назад так, что каблуки его туфель безнадёжно утеряли опору, мыски же твёрдо стояли на земле. Тому фокусу научил его Сир, в свое время здорово напугав неоната. Вся суть была чертовски проста – ловкость, и никакого мошенничества. Отчасти, но всё же. В случае провала собственной затеи он рисковал оказаться изломанным далеко внизу, но необычайная сила духа и решительность не смогли дать голосу разума вырваться наружу, подавляя его до лучших времён.
- Сэр, простите меня, но мне правда пора, - не без сожаления в голосе признался он, пристально глядя на собеседника. – Чуткое свойство моего непостоянного здоровья заключается в том, что я быстро устаю от подобных бесед, когда сказано слишком много, чтобы я успел осознать смысл и отыскать резонный ответ. Быть может, мы ещё встретимся, но не хотелось бы давать Вам повода питать ложных надежд. Ещё раз прошу прощения.
Ветер подхватил его не слишком тяжёлое для мёртвого тело в ту же секунду, как мир исказился, а руки его плотно впились в бордюр крыши. Он вовсе не собирался так рисковать, но какая же авантюра без риска? Дав себе успокоить едва не забившееся от потрясения сердце и осторожно сдвинувшись чуть левее, чем он находился, Франциск на секунду представил, как сильно будет потрясение того сострадальца, что пришёл по его душу в не самое лучшее время, ведь и Сир не раз так издевался – шаг, и нет его, словно сорвался вниз, но и внизу нет тело, а через пару секунд он хохочет за спиной, словно свершил только что потрясающее озорство. Иногда так славно быть мёртвым, ведь только мёртвые могут заставить себя скрыться во тьме и даже пускай и ненадолго стать невидимками. Крадучись, абсолютно по-хищничьи взбираясь обратно на крышу, он чувствовал себя частью того спектакля, который существовал явно отдельно от него – смелости прибавило недавно пережитое потрясение, и над стремлением к риску он был не властен. Лишь твёрдо стоя на земле уже за ограждением и зная, что рано или поздно будет вновь обнаружен, он почувствовал себя разбитым, хотя страшного действа над ним не свершилось. Странно, что подвешенность шла ему на пользу, как если бы он испытал блаженное чувство полёта, но теперь же замкнутость вновь обрушилась на него беспощадной лавиной и донельзя услужливо напомнила о содеянной всё же дерзости. Теперь их насчитывалось ровно три, хотя бы по этому скорбному поводу он мог быть доволен.
- Владислав, - обращаясь по имени к кому бы то ни было, ты словно подводишь черту, а о том, какой она будет – сближающей или же разграничивающей, приходится суетиться в мыслях самому. – Мне очень жаль, что я отнял время у Вас, поверьте, я не стою его. Если Вам до сих пор интересно моё имя, то меня зовут Франц. И я намериваюсь покинуть это место, потому как мне чертовски наскучило веселиться подобным образом.
Он всерьёз решил уйти поскорее прочь, дабы не навлекать на себя ещё больше несчастий, чем те уже были с ним, облепив со всех сторон невидимой настойчивостью и не желанием расставаться с ним. Правда задержаться и так в потерянном без толку времени ему всё же пришлось – непозволительно уходить вот так, не распрощавшись с собеседником. Это значило бы то, что он дурно воспитан, а подобного над ним никогда не должно было свершиться, ведь этикет был, пожалуй, тем, что следует блюсти наравне с буквой закона. Будь с ним рядом его родители, то наверняка бы восхитились той стойкостью, с которой он преодолевал все противоречия в буйствующей доселе душе и трепетно стремился к тому, чему они сами его учили, а именно – вежливости.

+1

7

Его собеседник не пошевельнулся и на дюйм. Владислав продолжал пристально наблюдать за тем, как Франциск, продолжая играть в свою странную игру со смертью, судорожно искал выход, чтобы закончить неприятную беседу.
- Простите, но я никуда не уйду. Прежде всего, потому, что Вы сами нуждаетесь в помощи – и потому, что Вы уже не сможете с прежней легкостью изображать из себя человека. А значит, поставите всех нас под угрозу и опасны остальным.
В доказательство своих слов он достал смартфон и обернул его зеркальной стороной так, чтобы Франциск видел свое отражение. Более того, он подошел к нему вплотную, дабы в любой момент цепко схватить за руку. Но пока что он не переступал лишь одному ему ведомую черту, и не трогал Франциска ни руками, ни силами Каина, заключенными в его крови, лишь говорил и доказывал свою правоту. Правда, теперь в голосе Владислава не было прежних мягко-снисходительных интонаций, в нем звенел металл. 
- Взгляните сюда. Ваша кожа пожелтела, под глазами темные круги. Это происходит из-за саморазрушения, так как Вы утратили часть Человечности. Вы опасно больны, еще пара убийств – и Вас захлестнет звериное начало. Вы потеряете разум, будете лишь спать и убивать. Тогда на Вас начнется Охота, и никто не сможет Вас спасти. Но еще есть шанс. Один шанс. Это я.
Продолжая нависать над Франциском, и дав ему убедиться в правдивости своих слов, он наконец убрал мобильник, который был словно волшебное зеркало, отражающее худшие стороны Франциска. Утрата Человечности – неизбежная при убийствах, пусть даже совершенных в состоянии аффекта, была серьезной причиной и для беспокойства, и для настойчивости. Если Франциск сам не в состоянии себе помочь – значит, за него сделают выбор другие, так решил Владислав, и не собирался отступать. Потому что бросить его в таком состоянии, позволить уйти значило обречь на медленно самоуничтожение.
Это было недопустимо. 
- Вы, наверное, думали, что остались один на один со своим безумием, со своим одиночеством, что никто Вам не поможет и не спасет Вас? Это неправда. Я дружен с Сенешалем, Себастьяном Ла Круа, и если в Вас еще жив здравый рассудок - хотя бы какой-то своей частью, Вы меня выслушаете. Доверьтесь мне, потому что мне нет нужды использовать Вас в своих интересах либо пить кровь из Ваших жил. Мною движут иные цели.
Порыв ветра растрепал черные как смоль волосы Владислава и полы одежды. Стало прохладней. Будто не желая, чтобы Франциск навредил себе еще больше, Паскевич все же решил переступить эту незримую черту и взял Франциска за руку – но не собственническим жестом, а так, как обычно уводят от края пропасти друга, перебравшего хмельного вина. 
- Знаете… В этом городе не летают ангелы. Потому что здесь не Небеса. Они ходят пешком или ездят на машинах – но предназначение их неизменно с начала времен, это спасение заблудших, утративших надежду.
Уже более мягким тоном, когда они оба были вне опасности, Владислав продолжил:
- Я видел Вас на одном из светских вечеров. Вы славный писатель. Так гениально, так глубоко раскрыть смятение чужих сердец недоступно никому – кроме Вас. Вы один из последних писателей этого мира. Я знаю, Вы изливаете на бумагу то, что гнетет вашу душу не один десяток лет. Поэтому не хочу, чтобы Шериф бросил к ногам Князя Вашу голову. А это случится, если Вы не спасетесь. Послушайте меня. Сенешаль поможет Вам исцелиться, вернуть утраченную Человечность. И я помогу. Подскажу, как. Просто доверьтесь. Через пару ночей в особняке Мэриан должен быть еще один светский раут, я сведу Вас с Себастьяном. Все решаемо и обратимо – кроме Последней смерти. Кроме приговора по бессрочному помещению в торпор.
Он заставил себя улыбнуться.
- Еще не поздно. Просто пойдемте отсюда со мной, Сородич. Я довезу Вас домой, мы поговорим, что делать и как себя вести.

0

8

Один маленький мальчик получил в наследство от отца одну всего лишь кошку и стал благодаря ей мэром Лондона. Кем же благодаря своему Зверю – своему наследству – станет Франц? Где он раскинулся, тот гигантский город? Да хотя бы здесь, под ногами. Но какую дорогу бы он ни выбрал, всё одно – под конец из-за его легкомысленности всегда начинал моросить мелкий дождик, часто сыплющийся с посеревшего неба. Следовать ли по велению чёрноруких или же прятаться всю свою жизнь под маской, ничто из этого не было бы единственно верным и приемлемым, но неделимость собственного решения, которого по-сути своей ещё даже не существовало, не давала ему покоя и заставляла слишком долго молчать. Слишком даже вопреки себе самому. Стоило всё же броситься без оглядки прочь, дабы никто не смел следовать за ним по пятам. Сыскать себе надёжное укрытие и схорониться там до той поры, пока всё позабудется и встанет на свои места, а после можно и вновь показаться на свет, уповая на то, что тот его не убьёт окончательно. Не стоит давать злу отсрочку, вторую такую у него уже не выпросишь. Три действия: посмотреть на себя, как на что-то незнакомое, вид забыть, взгляд сохранить. Или – только два, ибо третье включает второе. Зло, по сущности своей, это звёздное небо добра. Так стоит ли к нему вообще стремиться, если его никогда не достичь? Именно поэтому человеку всегда сверх надобности является вера во что-то незыблемое внутри себя, нечто сродни внутреннему богу, на которого нельзя положиться, но его наличие вселяет в душу уверенность. Странно, однако, уповать только на то, что тебя только что не сгубило. Но куда странней давать волю вере совершенно не заслуживающему её человеку. Или же это только кажимость? Единственное, что было осознаваемо им полностью – неуклюже, так, словно заваливаясь куда-то в сторону сточной канавы в облике пьяницы, ему грозились помочь; тоном, каким с ним обращались, всё же был не самый угрожающий, от того и Франц ощущал себя не загнанным в угол, но по пути к своей обречённости.
- Вы попытались напугать меня, но у Вас того не вышло. Наверное, во мне самом что-то неверно сложено, - коротко взглянув исподлобья снизу вверх, так как исполинский рост собеседника не предполагал иной возможности увидеть его лица, кроме как задирать голову, он отрешённо пожал плечами и благоразумно отступил на шаг от нависающей над ним тени. Будь он воспитан чуть хуже, чем уже имелось, обязательно бы оттолкнул мужчину в сторону, этим жестом пресекая всяческое посягательство на личное пространство. – Прошу прощения, Владислав, но я и впрямь не смею здесь больше задерживаться. Мне правда по…
Он не успел договорить, так как оказался в той ловушке, о какой и помыслить бы не смог – как вор, бесталанно дерзнувший умыкнуть что-то из-под носа у не лишённой бдительности публики, он был словлен за руку, да так неожиданно, что мгновенно оторопел и словно прирос к месту, затравленно глядя на продолжившего ораторствовать мужчину. На секунду его охватила мысль о том, что с ним покончено, и лишь усилием воли удалось ему умерить ту панику, что чуть не завладела его разумом целиком и не побудила к очередному роковому поступку. Брезгливо вздрогнув всем телом, он попытался как можно более учтиво высвободить своё запястье из чужеродной и оскорбляющей его хватки, но вместо задуманного решился на более отталкивающее действие, втайне тая надежду на то, что его неверно поймут и оставят всё же в покое.
- Нет, не потому ангелы не летают, - начал он, доверительно накрывая своей ладонью пальцы мужчины. – Они решительно не летают вообще, а всё от того, что им никакого тяготения преодолевать не надо. Просто мы, наблюдатели этого земного мира, не умеем это иначе представить. От того и все наши ошибки, что мы привыкли верить лишь собственным слепым глазам, которые зачастую оказываются зрячими не дальше кончика разделяющего их носа.
Он был бы и рад улыбнуться, но его тут же смутило ещё более дерзостное нежели нежданное касание событие. Тот, кто столь отчаянно зарекомендовывал свои добродетели в глазах Франца, не менее искусно пытался ему солгать, да так, чтобы задеть его изподвне. Недоумённо взглянув на Владислава так, будто бы понадеявшись на злую шутку своего слуха, он всё же высвободил руку и поспешно спрятал её в карман, а после и вовсе потерялся окончательно. Неужто его и впрямь приняли за простодушного страдальца, который не имеет за собой привычки к наблюдательности, а доверчиво бросается в любые раскрывшиеся ему объятия? Верить – значит освобождать в себе нерушимое, или, вернее, освобождать себя, или, вернее, быть неразрушимым, или, вернее, быть. Небо всё же немо, оно – эхо немоты. Бесполезно взывать к нему, если даже и возможности вырваться нет и в помине. Но теперь он уже знал, что ему следовало сделать, ибо всякий раз перед ужасными событиями на него сходила непреодолимая и великая  решимость. Ему следовало убежать. Это было очень просто, тем более, что он знал, к кому бежать. Вот сейчас, при повороте налево будет станция метро, он смог бы броситься туда, уехать прочь из центра, разыскав себе место более приемлемое, там, где есть тёмные подворотни, извилистые улочки и дорога к искомому. Ему не стоило отчаиваться.
- Мне очень льстит, Владислав, что Вы и впрямь так считаете.
Ему возможно было смириться, ведь смирение даёт каждому, даже отчаявшемуся в своём одиночестве человеку чувство сильнейшей связи с ближним. Даёт немедленно – но только если это полное и длительное смирение. Его призывали покориться року и пойти на попятный, с чего бы ему думать иначе? Хотя бы по самой богомерзкой причине, его оскорбило такое к нему отношение до степени, когда человеку становится сложно не скривить своего лица при мысли о том, как он грязен. Ведь не его, а он сам призвался себя унизить. Отношение к ближнему – молитвенное. Франц чуть было не закатил глаза словно в преддверии глубокого обморока, в который он с радостью был бы погрузиться с головой, но сдержался, сдержался так, как подобает джентльмену, продолжая до отвращения к себе самому внимательно и вежливо выслушивать всё, что ему говорилось. Может ли он изведать что-либо кроме обмана? Исчезни обман, и он не сможет ни на что обернуться, превратится в соляной столп. Всё по сути своей глубинной и есть обман. Так к чему же противиться ему? Чтобы выжить? Какими же бесполезными вещами он подчас занимался.
- Я буду рад Вашей помощи, - начал он, делая ещё один шаг прочь и чувствуя, с какой ему лёгкостью то даётся, - а также справедливой оценке всего, что я могу преподнести этому миру. После того как, разумеется, Вы хоть что-нибудь из того прочитаете.
Вымучив из себя некое подобие улыбки, он не стал подавать руки на прощание, всецело понимая сколь велик риск оказаться снова в ловушке. Он лишь вежливо кивнул, демонстративно натягивая перчатки одну за другой на свои отощавшие пальцы, а после наскоро добавил то, что считал действительно нужным.
- Будьте покойны на мой счёт, этой ночью ничего со мной не случится. Но мы с Вами потеряли слишком много времени здесь, и за это мне следует извиниться. Прошу прощения, сэр, - он чуть подался вперёд, обозначая незаконченным жестом учтивый поклон. – Если Вы останетесь заинтересованным в своём приглашении, то сможете отыскать меня в Венисе через улицу от Баптистской церкви на Бродвей стрит. Я проживаю на втором этаже цветочной лавки с неким причудливым названием, которое я до сих пор не в силах запомнить. Но вновь не переживайте, во всём Венисе лишь одна Баптистская церковь и лишь один коттедж, разделяющий жилые помещения с цветочными. Доброй ночи.
Последней фразой он решительно разорвал все возможные нити, связующие его разговор с добродетелем. Действительно, слишком уж много он позволил себе упустить времени, кое надлежало потратить на дела более существенные, чем долгие и утомительные беседы. И лишь оказавшись внизу на земле у подножий здания, с коего он не нашёл в себе силы сорваться, он запрокинул голову вверх к нависшему над ним небу и глубоко вздохнул, ощущая, какое тяжкое бремя легло на него из-за его легкомысленности и череды свершённых ошибок. Не стоило принимать столь рискованных решений, но он решился на свой последующий визит не потому, что пытался сыскать жалости. Отнюдь, ежели его и впрямь ждёт та кара, о которой поведал ему Владислав, то стоило навестить дорогого сердцу человека прежде, чем то обречённо рассыплется в прах вместе со всем остальным и ветром разнесётся по всему эшафоту.

0

9

Владислав не стал преследовать более Франциска. Он не знал точно, зажгли ли в сердце Франциска огонь его слова, заставили ли задуматься либо вызывали только желание отмахнуться, как от назойливой мухи. Однако возможно, что семя сомнений, которое он заронил, рано или поздно дало бы свои плоды, иначе он бы не узнал адреса, где живет Франциск – впрочем, выводы было пока делать рано. Адрес мог быть и выдуманным. Но тем хуже было бы для Франциска. 
Владислав молча наблюдал, как тот уходил от него. И лишь напоследок произнес:
- До встречи. Через две ночи я приду к Вам. Как друг или как враг – выбор сделаете Вы сами. 
Чувства других немертвых и людей, если те не проявляли их явно, были для него закрытыми книгами. Он лишь знал, что невозможно заставить плодоносить засохшее дерево, лишенное корней. Знал, что невозможно заставить расцвести выжженную бесплодную пустыню, и возвести здание на болотистой почве без должных опор. Франциск сам должен был выбрать, делать ли ему этот шаг – либо же упасть в Бездну. Ни Доминирование, ни Присутствие не помогли бы здесь, равно как и темное, Нечестивое Покаяние, дар детям клана Ласомбра. Никакие силы Каина не сделали бы белое черным, а черное – белым, не заставили бы никого пожелать по-настоящему измениться, изменив в себе не только лишь свои привычки, а свою душу.
Он точно знал, что не никогда не сможет спасти всех, накормить всех, обогреть всех, дать всем приют и защиту. Он лишь мог дать шанс тем, кого видел и с кем говорил. Да, он не мог читать в сердцах людей, они были закрыты для него, потому что он не видел чужих чувств, лишь смутно догадываясь, что они испытывают. Но он мог рассказать другим о том, что нужно сделать для того, чтобы быть счастливым. Потому что нельзя подарить счастье против воли. Он прошел тяжелейший путь, с самых низов до заоблачных вершин, никогда не изменяя себе, падая и вновь поднимаясь – и знал, что не существует недостижимых целей, а существует лишь слабость духа, говорящая: «Это невозможно». И знал, что нужно делать, если Судьба опрокинула тебя навзничь, больно ударив о камни, и, кажется, нет сил в тебе, чтобы подняться. Услышать его слова, или не услышать, принять его руку, или оттолкнуть – каждый решал для себя сам. Не было смысла давать нищему мелкую монету или кусок хлеба, если можно было дать сеть, чтобы он сам смог поймать себе рыбу и безбедно кормиться. Но для того, чтобы закинуть сеть в реку, нужно желание и стремление. Если же их не было, все было напрасным.   
Время начало свой отсчет -  в который раз. Сейчас нужно было выжидать – в отношении Франциска, и не медлить в отношении сокрытия следов. Маскарад был превыше всего.
Обратно он спустился на лифте.
Нужно было успеть избавиться от трупов. Кислота или огонь – что-то наподобие этого, как обычно. Как можно дальше от посторонних глаз. Где-нибудь в дальних пустырях Даунтауна.
Да, возможно, это было бы нечестно по отношению к родственникам усопших –  сделать так, чтобы эти люди бесследно исчезли, причем навсегда, но нельзя было рисковать тем, что Маскарад может быть раскрыт.
«Интересно, мои старания не напрасны? Стоило ли давать ему шанс?» -  думал он, садясь обратно в свою машину. Владислав, как ни старался, не увидел главного – желания устремиться вверх, несмотря ни на что, вопреки всему, вернуться к себе прежнему, к себе – Человеку, в высшей и лучшей степени этого слова. Без этого желания сложно подняться к небесам. Когда он очнулся от торпора, был гоним и одинок, но не оставлял надежд на то, что однажды вновь обретет свои вершины. Его огонь не угасал ни на мгновение. Во Франциске огня не было - или он что-то не увидел?…Это настораживало, но Владислав списал все на отсутствие чутья. Любые сомнения трактовались в чужую пользу.
Сев в машину, и заметив в салоне Матиаша, Владислав произнес: 
- Друг мой, мы направляемся за город, на наш любимый пустырь. Скажи ребятам, чтобы туда привезли несколько бочек и реагенты. Естественно, не прямым текстом. Ведь ты понимаешь, для чего они нужны?
- Конечно. Хорошо, все сделаем, как обычно   - кивнул тот, доставая мобильник.  – Вы поговорили с ним? Он не пытался на Вас напасть?
- Да, поговорил. Нет, он пытался уйти от разговора, а не напасть. Но… Думаю, он меня понял и смертей больше не будет, - устало ответил Владислав, заводя мотор.
«По крайней мере, я на это надеюсь».
Машина, негромко заурчав, скрылась в лабиринтах улиц.

И вскоре уже ничего не напоминало о встрече на той крыше.

0


Вы здесь » the Final Nights » Завершённые отыгрыши » Die Engel fliegen nicht.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC